«Хочу, чтоб ты сел». Оппозиционер Шварц — о давлении властей и двух месяцах за решеткой – Урал. МБХ медиа
МБХ медиа
Сейчас читаете:
«Хочу, чтоб ты сел». Оппозиционер Шварц — о давлении властей и двух месяцах за решеткой

«Хочу, чтоб ты сел». Оппозиционер Шварц — о давлении властей и двух месяцах за решеткой

Алексей Шварц, курганский активист и координатор местного штаба Навального, в последние годы находится под пристальным вниманием властей — ему пытались предъявить уклонение от воинской службы, завели дело о нарушении тайны переписки, несколько раз составляли административные протоколы. В конце марта Шварц вышел из спецприемника после 60 суток ареста за участие в акции в поддержку Навального 23 января. О том, как прошли два месяца в спецприемнике и что будет дальше, активист рассказал «Урал. МБХ медиа».


— Ты первый человек, который получил 60 суток административного ареста подряд?

— Да, даже Навальный не сидел такой административный срок. Ему дали 30, а потом 20 суток.

— Как строился твой день, что ты делал эти 60 суток в спецприемнике?

— Что я там делал? Поагитировать мне особо не давали, потому что ко мне селили сидельцев, которые 15−20 лет за решеткой. Их ничего в жизни уже не волнует, они только пьют.

Большая часть в спецприемнике — это люди, которые приехали туда как в санаторий, они только там начинают чистить зубы или мыться. Поэтому я общался с полицией, они очень сильно удивили, говорили: «Алексей, ты молодец, мы видели видео». Даже когда возбудили уголовное дело, они спрашивали, за что уголовку завели, я рассказывал, что вот, мол, я выпустил видео. И когда после отбоя я ложился спать, я слышал свой голос на этаже в коридоре — полицейские смотрели мое видео. Про уран им очень понравилось видео, они понимают, что им здесь жить, и есть даже те, кто готов присоединиться к кампании по референдуму (за остановку производства урана).

Алексей Шварц в спецприемнике. Фото: личный архив


— Как ты понял, что они готовы к ней присоединиться?

— Они говорили: «Как выйдешь — пиши, я тоже хочу, у меня здесь семья, дети». Я всем оставил свой номер: и заключенным, и полицейским.

Сидел я в двухместной камере, за все время, которое я там провел, у меня было девять сокамерников. Задержанных за митинги ко мне не подсаживали принципиально. Когда привезли второго сотрудника штаба, а меня начали оформлять, его спрятали в «одиночке». Я слышал его голос, слышал голос второй девушки, но нам никогда не давали увидеть друг друга.

В шесть утра обычно открывались двери, нужно было выкинуть мусор. В девять — просчет, когда выходишь «на коридор», встаешь в линеечку, там называют твою фамилию, ты называешь свое имя-отчество, дату рождения. Спрашивают вопросы и пожелания, нужно выбрать, куда сходить — к врачу, на прогулку или позвонить. Что из этого не выбрал — нужно обязательно расписаться за отказ.

Потом подается завтрак. Это сплошной ужас. Это какая-то каша с камнями или жидкая дешевая сосиска, или подгоревшая овсянка. Потом с 10.00 — 11.00 начинают выводить на «звоночки». Выходишь, звонишь свои 15 драгоценных минут, потом, кто записался, идет гулять или к врачу. Звонил я не со своего телефона, мой изъяли при обыске, а потом еще и сломали — вырвали кнопку включения. Я даже на допросе не смог включить телефон, когда меня просили, потому что устройство было взломано. Следователь сказал, что они просто подключали его к своей программе, чтобы все скопировать, но не получилось.

Ровно в 10 вечера отбой. Свет всегда горит в камере, у него есть два режима, после отбоя его переводят в режим «ночник». Но этот ночник горит сильнее, чем у меня дома свет. Поначалу под него было очень тяжело заснуть, сильно резало глаза, а потом привык.

К сожалению, к условиям привыкаешь. Туалет был очень плохой, просто дырка в полу, от которой всегда воняло. Мы ее затыкали полторашкой. Камера светила прямо на туалет, я ее отвернул в сторону, полицейские через два дня прибежали и сказали, что получили по башке от генералов.

Обострились проблемы со здоровьем, сейчас я не могу разглядеть пальцы на вытянутой руке.

— Какие у тебя остались самые тяжелые воспоминания от ареста?

— Второй мой сокамерник был умирающим человеком, он просто лежал на соседней койке и умирал. Он начал ходить под себя, прямо на матрас, вонь такая, что полицейские даже не заходили к нам на просчете во время осмотра камеры, им просто было противно. Ровно неделю я так с ним жил. Его хотели прооперировать, ампутировать ноги, но его некуда было положить на две недели.

Из дурацкого — я девять раз должен был представляться своим сокамерникам и рассказывать им, кто я такой и почему здесь, опять эти лекции про уран, «умное голосование», расследования Навального.

Запомнились разговоры с заключенными, очень тяжелая судьба, ничего хорошего в этой жизни им не досталось. Все их истории — мерзкие рассказы, как их на зоне убивают, пытают, как руки себе режут, чтобы их перестали пытать. Веселого от них ничего нет, кроме дурацких зоновских анекдотов, нам, вольникам, они непонятны.

Все они ненавидят эту власть, винят во всем Путина. Оказывается, на зоне это все очень хорошо знается и рассказывается, потому что часто внутри оказываются люди, которые сами были в этой системе, бывшие сотрудники.

Со мной был сокамерник, который, как он мне сказал, был КГБшником и десять лет сидел по курганским зонам под прикрытием, собирал компромат на руководство ФСИН. Он сказал, что у него «две миссии» осталось незакрытых, думаю, возможно, одну из них он как раз закрыл со мной, потому что многое, что я произносил, потом использовалось против меня при допросах, меня об этом расспрашивали.

 — Насколько сложно было с посещениями?

— По закону — час в сутки, но из-за коронавируса нельзя никому приезжать, только адвокатам и защитникам. Их коронавирус не трогает почему-то. Каждая наша встреча с защитниками происходила все абсурднее — то каждые 15 минут подходит полицейский и спрашивает, все ли нормально, то они начинают ходить мимо туда-сюда все время. Потом пытались заставить разговаривать только под камеры и в присутствии сотрудника.

— У тебя сейчас одно уголовное дело за нарушение тайны переговоров. Есть какая-то разница между тем, как к тебе относились сотрудники, работающие над твоим уголовным делом, и обычными полицейскими, которые общались с тобой во время административного ареста?

— Полицейские вообще очень осторожно со мной общались. Видно по глазам, по общению, они мне прямо говорили: «Алексей, с тобой нельзя общаться, особое распоряжение».

Из камеры в камеру друг дружке переправляют сигареты, конфетки, я тоже прошу передать в соседнюю камеру что-то — мне отвечают: «Алексей, только не из твоих рук». Даже мне сказали, что было особое распоряжение ко мне подселять со всей области самый неприятный контингент, людей везли через всю область ко мне.


— Кроме уголовного дела, у тебя три административки, две из которых погашены. Если ты захочешь выйти на митинг, не грозит ли тебе «дадинская» статья?

— Если я захочу выйти на митинг, мне надо будет отпроситься у следователя, мне это четко дали понять. Будет день, когда надо будет спрашивать, я обязательно спрошу.

— Когда публиковали свое расследование, ты понимал, что это может привести к уголовному делу из-за записи переговоров?

— Как записано у меня в уголовном деле, я не знал, что эти материалы получены незаконным путем. Мне не говорили, как они получены, да и мне это неважно. Если кто-то третий присутствует — это уже не тайна переговоров.

Там пять человек враз сидело в одном кабинете, есть такой звонок — глава избиркома какого-то сибирского региона, которая приехала обучать, как фальсифицировать, как подгонять цифры; пиарщик ЕР («Единой России» — прим. «Урал. МБХ медиа») из Москвы и наши чиновники сидят. Это не тайна переговоров, третье лицо и так было вовлечено.

Записи разговоров мне прислали в личку, я аж подумал, что это какая-то подстава. Поэтому я позвонил сам этим людям: «А помните, летом вот было?». Они говорили, что все помнят, оценивают результаты выборов хорошо. Это записи с телефона помощника вице-губернатора. Я его ни разу не видел. Как выяснилось, это молодой паренек моего возраста. Они сразу поняли, кто это, они на полиграфе все правительство проверяли. У нас была очная ставка, он дал признательные показания и объяснил, что не говорил мне, что записи он получил как-то незаконно. У него уголовная статья за получение информации, серьезнее, чем у меня.

Мой адвокат считает дело политически мотивированным, потому что все полностью курирует ФСБ. Они давят на следствие, пишут ходатайства. Они же провели допросы не только моих преподавателей, они допрашивали даже людей, у которых я просто во вкладке «друзья» во «ВКонтакте».

Конечно же, мне попытаются влепить самый жесткий вариант, но мы будем защищаться. Эта статья не подразумевает реального заключения, высшая мера — год условно. Могут назначить больше 300 часов обязательных работ либо штраф в размере до шести заработных плат. Как говорит мой адвокат, все это дело — три следователя по особо важным делам, следственная группа — все это сделано для того, чтобы изъять технику и уже там найти реальный компромат или экстремизм. Но я никогда не пишу такого, меня привлекают за правду. Будем ломать уголовное дело всеми силами. Сейчас я обвиняемый, следственных действий в отношении меня уже не будет, документы готовят для передачу в прокуратуру и суд.

— В какой-то момент этой зимой в интернете стали шутить, что в Кургане пропал последний сторонник Навального, потому что тогда вы все были под арестом. Нет ощущения, что именно на ваш штаб давят сильнее, чем на остальные?

— Да, это верно подмечено, это видно. Я с 18-го года хожу с уголовками, это уже третья моя уголовка.

Моим уголовным делом занимаются три следователя по особо важным делам, следственная группа создана. В этот раз я даже не могу выехать из города, у меня подписка о невыезде.

Курганская область всю свою сознательную жизнь была регионом, о котором никто ничего не знал. Сейчас про нее пишут каждую неделю и, к сожалению, часто из-за того, что опять кого-то арестовали или пришла в штаб полиция. Нам дважды заливали замочную скважину клеем в дни, когда надо было выдавать направления наблюдателям, пытались побить возле штаба, обстреливали из пневматического пистолета окна в штабе и у одного из сотрудников, крали направления для наблюдателей, обыскивали машины с неместными номерами, пытаясь найти наблюдателей из других городов. До сих пор у нас аресты на счетах, у меня все еще куча карточек, на которых долг в 75 млн рублей из-за дела ФБК. Нам не согласовывают митинги, кубы, пикеты. Могут пригнать трактор на место, где мы согласовали куб, чтоб он там просто на месте стоял и щетками шевелил.

У меня была куча задержаний, но до этой зимы не было административных дел, только однажды нас восемь полицейских задержали за наклейку на остановке и заставили оплатить штраф за «порчу остановочного комплекса».

Алексей Шварц. Фото: личный архив


— Как началось твое первое уголовное дело?

— На четвертом курсе завкафедры вымогал у меня взятку, я записал это на диктофон. Он предложил купить проектор для домашнего кинопросмотра, назвал конкретные его характеристики: сабвуфер, 3D-очки. Взамен предложил обеспечить беспроблемную сдачу госэкзамена. Я вообще шел на красный диплом, я не понял, зачем мне это. Хотел сразу обратиться в полицию, в СК, но одногруппники просили дать им время, чтобы сдать экзамены. Мой научный руководитель все-таки подал заявление, уголовное дело возбудили и параллельно уголовное дело возбудили против меня — якобы это я пытался спровоцировать завкафедры, подстраивал, чтобы он принял взятку.

Дело шло жестко, я пережил примерно 12 очных ставок. Адвокатом от государства мне назначили дочь этого преподавателя, она мне сразу сказала: «Не волнуйся, я не хочу тебя защищать, я хочу, чтобы ты сел». Пришлось искать платного адвоката.

Меня поддерживали одногруппники, им тоже пришлось найти адвокатов. Кого-то из них осудили — тех, кто признался, что они все-таки дали взятку. Я видел некоторые из их допросов, на них давило следствие. Заведующего тоже осудили, его уволили, назначили большой штраф и запретили занимать руководящие должности, у него были обыски. Вот такая моя первая уголовка, мой первый осужденный коррупционер.

Второе уголовное дело за уклонение от воинской службы началось с того, что полицейский принес мне просроченную повестку, в которой мне предлагалось сходить в военкомат за два дня до этого. Но я же не умею путешествовать во времени. Я отказался принимать эту повестку, и возбудили дело.

Оно активно развивалось, меня тогда побили в военкомате. 30 декабря я пришел на допрос, с которого меня похитили эшники. Они изъяли телефон, повезли в платную больницу. Следак из личных средств оплатил прием без очереди. Врач ему еще сказала: «Отец может остаться в коридоре». Я шутливо попросил: «Папа, подожди здесь». Но я объяснил врачу, что это и кто это. Доктор оказалась неподкупная, она сказала, что тут никакой армии, тут светит инвалидность по зрению. Я тогда был в ужасе, я думал, что они закроют уголовное дело задним числом и отправят меня в армию в последний день призыва. Я вышел из кабинета, мне было противно, что меня 11 ментов конвоируют на двух машинах, они сидели везде — на всем этаже, на лестничных пролетах, как будто это целая спецоперация. Мне было мерзко, у меня шла кровь из носа, иду, реву, вся маска в соплях и крови, а уехать из больницы не могу — у меня ни телефона, ни денег. Наскреб какую-то мелочь, занял денег у пассажиров в автобусе.

О том, что дело закрылось, я узнал, когда уже сидел в спецприемнике. Меня привезли на допрос, и я увидел в документах, что мой статус — невоеннообязанный. Военник пока не выдали, за него надо еще побороться, надо будет заново все документы предоставить военкомату и пройти их комиссию.

Но и уголовные дела, и угрозы — это не страшно, это все фигня. И сидеть в камере с умирающим не страшно — неприятно, пахнет мерзко, да. Все самое страшное произошло в детстве, но об этом я рассказывать не буду.

Даже немного пугает, что чем сильнее на тебя реагирует власть, когда за тобой приезжает спецназ ФСБ, тебя в наручниках выводят, ты из этого получаешь силы, из противодействия властей.

— Как ты определяешь, то, чем ты занимаешься — это политика, это активизм?

— Я это определяю как образ жизни. Сложно подобрать слово, для меня это именно образ жизни, потому что даже когда я иду к врачу, со мной начинают об этом разговаривать. Я даже не инициатор этих разговоров, когда мне медики начинают жаловаться на работу. Мне сразу есть, что ответить, потому что я еще волонтер курганского отделения «Альянса врачей».

— В каком возрасте ты начал понимать, что ты хочешь так жить? Когда тебе стала интересна политика?

— Примерно в 19 лет, сейчас мне 24 года. Я вообще был ватником, думал: «Бояре плохие, царь хороший». Меня даже в школе президентом выбрали, я там ходил, агитировал, орал «Крым наш». В школе меня отправили на патриотику, патриотическое воспитание, что-то такое. Там нам лекции читали генералы, я немножко проникся.

В вузе я стал профоргом, меня просили сгонять одногруппников на всякие мероприятия. И у меня получалось! Говорил одногруппникам, чтобы они приходили, а я отмажу их от пар. Я был успешный профорг и вообще не понимал, что я творю плохие дела.

Потом случился большой разговор о политике с моей девушкой, она уже тогда была оппозиционных взглядов, как и ее семья. Я по образованию физик, получал стипендию, шел на красный диплом, пока не появился Навальный. Я хотел работать в «Роскосмосе», писал заявление туда, хотел заниматься исследовательской работой, отправил туда резюме и портфолио. На все это моя девушка говорила: «Какой „Роскосмос“? Ты что, Рогозина не знаешь?». Она открыла мне глаза на то, что в России я нахрен не нужен, хрен мне, а не ракеты и работа. Ну и мне никто так и не ответил из «Роскосмоса».

Так я стал потихоньку задаваться вопросами, почему в России падает наука. Это видно даже по вузовским лабораториям, разворованным и без денег. Затем я повстречал своего научного руководителя, он занимался термоэлектричеством. Его потом уволили после 60 лет работы, у него зарплата была 3 тысячи. Я понял потенциал его научной темы, вник, нашел исследования на немецком языке и попытался получить грант. Подготовился, выступил. Комиссия предложила мне поехать с этой темой в Германию. Но мне показалось странным, что они говорят такое, ведь почему бы не использовать это в России — ничего сложного в реализации нет.

Когда я подал документы на грант, мне ответили, что тема хорошая, но придется делиться — отдать половину. Так мне сказал человек, который принимал документы, он же решал, кого рекомендовать на грант. Разыгрывалось два миллиона, которых мне и так еле хватало. Тогда я я понял, что не смог бы сделать то, что хотел, и отказался. В итоге во время награждения мою фамилию просто не назвали, меня даже не указали как участника.

Когда я не получил грант, я чуть не умер с горя. Рассказал это моему научному руководителю, и вот он-то мне и сказал: «Алексей, что ты хочешь, здесь страна такая, тут ученых всю жизнь сажали. Посмотри плакаты: Сахаров, Королев, все — видишь, часть вычеркнута, потому что они сидели в этот период. Этой стране физики не нужны. Посмотри в интернете, как Навальный вывел всю страну на революцию. Посмотри, что в стране творится, раз ты ничего не видишь».

Я тогда неправильно запомнил и стал гуглить «Наскальный». Четыре года назад я не знал, кто такой Навальный. Мне вылезли тупые статьи про скалы, и я не понял. Потом я рассказал моему научному руководителю, что, наверное, хочу пойти в полицию и рассказать историю с грантом. Он объяснил, что полиция таким просто не займется, и заново посоветовал посмотреть фильмы Навального. Тогда как раз вышел «Он вам не Димон». Я вообще ничего не слышал об этих фильмах. Включил видео, посмотрел, охренел, поставил свою подпись и… побоялся ее подтвердить. Нашел штаб и пошел туда на лекцию. Познакомился с ребятами, рассказал им свою историю с грантом. Так я пришел в политику.

— Как родители относятся к твоей деятельности? Они интересуются политикой?

— Родители мной гордятся. Я же из деревни под Курганом, у нас всегда было плевать на политику. Приезжал раз в четыре года какой-нибудь помощник кандидата, кому-то давал колбасу или что-то еще. За голосами просто приезжали на машине домой с урной. Выборы, политика — все это было далеко, о президенте вспоминали только тогда, когда надо было поднимать бокал в Новый год. Потом уже начались такие разговоры, сколько можно обещать одно и то же. Я задумался, ведь действительно, только обещают одно и то же. Но тогда я еще верил, что царь хороший, просто никто не хочет работать. Сейчас и родители, и другие родственники политизировались.

Родственники почему-то думают, что я большой политик со связями, а меня просто кошмарят со всех сторон и менты с фээсбешниками возят в наручниках. Можно сказать, что родители выходят на митинги, но это же деревня, там половина — родня, это больше похоже на сходку или застолье. Там нет ни полиции, ни врача. Сейчас там один на пять деревень фельдшер. На моих родителей административно надавить нельзя, папа работает кочегаром, мама дома на хозяйстве, но, когда возбудили уголовное дело за уклонение от армии, их начали допрашивать, эшники названивали дяде и его дочерям.

— Какие у тебя планы глобально?

— Я собираюсь продолжить свою научную деятельность в области возобновляемых источников энергии. Для этого у меня есть заявка на международный патент и прототип устройства по преобразованию разницы температур в энергию. Моя научная тема сошлась с моей политической — это борьба за экологию. Я изначально-то и занялся этим проектом, потому что хотел придумать, как снять Россию с нефтяной иглы, зачем нам зависеть от котировок. Будем самодостаточные, и люди сами смогут получать электричество, повесив мой модуль у себя дома. А потом я понял, что там все друзья Путина подвязаны, что моя научная тема тут не нужна.

Вот и в штабе я занимаюсь этой же темой. Никогда не мог пройти мимо, если творится что-то несправедливое, мне всегда нужно засунуть свой нос. Не могу же я быть в стороне, когда фальсифицируют выборы, когда глава фонда ОМС покупает себе машину за миллион с чем-то на наши с вами налоги и делает ремонт в кабинете за 72 млн рублей.

Введите поисковый запрос и нажмите Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: